тень на обороте - Страница 87

— Татуировка стоила мне больших денег, — простодушно похвалился я.

Это подействовало. Востроносый ухмыльнулся понимающе:

— Так вот с чего ты бежишь. Заигрался?

Почти все время разговора я поверх плеча собеседника наблюдал за толстухой возле костра. Поза ее выражала мучительное напряжение, словно женщина порывалась уйти, но сдерживалась из последних сил. Смотреть на нее было безумно неприятно. Как и гадать о причинах такого поведения. Мало ли, может, у нее живот схватило?

— Неважно, бегу я или нет. Вам нужен маг?

— А если я, скажем, пойду к властям и… — Собеседник выразительно потер пальцами в щепоти. — Небось, вознаграждение положено?

— Идите, — скучно разрешил я, глядя мимо него на костер, и надеясь, что пляска отразившегося огня скроет все лишнее в моем взгляде. Например, ворочавшееся в глубине души опасение, что недомерок действительно так и сделает. А почему нет?

— Гус, — вдруг хрипловато вмешалась пожилая толстуха, — возьми его! — Она наконец грузно поднялась на ноги и заковыляла к нам, вперевалку, как утка.

Обретший имя востроносый с досадой поморщился.

— Зачем, Ханна? Кто знает, какие неприятности от него можно ждать?

— Он пригодится. Если не как маг, то поможет мне с вещами. Ты знаешь, девка на сносях, толку от нее чуть, а кто станет мои сундуки ворочать?

— А то мало у нас народу…

— Возьми! — тем потусторонним голосом, какой вещуньи приберегают для своих откровений, внезапно велела женщина, затряслась, запрокидывая голову и колыхая объемными телесами. Затем выплюнула с расстановкой, в брызгах слюны несколько слов на мертвом языке: — Он… Он важен для нас… Он… — толстуха забормотала невнятно. Под полузакрытыми веками слепо блеснули белки.

Весьма убедительное зрелище. Жаль, что полностью фальшивое. Впрочем, на Гуса подействовало. Он с опаской подался назад и поспешно махнул рукой:

— Хорошо. Пусть остается. Посмотрим, на что годен… Не забудь про правила! — затем круто повернулся на каблуках и исчез за нагромождениями хлама.

Пожилая женщина (определение старуха ей не шло так же, как какое-нибудь иное одеяние, кроме надетых разноцветных и бахромчатых полотнищ) мгновенно прекратила сотрясаться, обстоятельно вытерла рот уголком шали и только тогда подняла на меня глаза. Темные, больные, томящиеся все той же нестерпимой надобностью.

— Хорошее представление. «Важен» для вас, — повторил я, перекатывая слово, как угловатый камешек, нащупывая двусмысленность. — Это можно понять и как опасен, верно?

— Идем, — пряча свой странный взгляд, предложила Ханна обычным голосом. — Идем… те, господин. Вы желали поступить в труппу, вы теперь с нами. Идемте, вы голодны.

Подобрав свои бесчисленные юбки, она двинулась к фургону за костром, увлекая меня за собой.

Молодуха не подняла голову ни разу за все это время, старательно и безмятежно орудуя иголкой… Нет, не безмятежно — безразлично. Когда мы приблизились, стало заметно, что в лице швеи нет обращенного в себя умиротворения, как это свойственно беременным.

…В фургоне царила пыльная духота, горели фигурные светильники, залитые и дешевой огненной водой, и дорогим маслом, а все пространство занимало множество плетеных ковриков и вязаных шалей, которые скрадывали детали и без того скудного интерьера, обращая недра повозки в коробку, набитую конфетти. Смертоносными конфетти, потому что узоры на коврах и шалях складывались в недвусмысленные угрозы. Если вглядываться — начинал ныть затылок.

Вдобавок ко всему, хозяйка разожгла медную курильницу, сыпанув туда горсть душистых трав.

— Я знаю, кто вы! — угрюмая Ханна устроилась напротив меня.

— Какое совпадение! Я тоже знаю, кто я, — я пожал плечами. — А вот кто вы? И с чего взялись помочь?

— Я знаю, вы — Оборотень.

— Ну… — тут я едва сумел скрыть замешательство. — Для такого откровения не надо быть провидицей. Я говорил, что могу стать Оборотнем этому вашему…э-э… хозяину.

— Гус водит караван, но мне — не хозяин, — возразила Ханна, мельком небрежно отмахнувшись. — А я знаю не то, что вы ему сказали, а то, кто вы на самом деле. Я узнаю своего повелителя в любом облике.

Сумасшедшая, — растерянно решил я.

Изобилие расцветок вызывало головокружение. От погасшей курильницы тянуло горелой пряностью, распознать которую мне не удавалось, но которая с каждым вздохом все сильнее рвала и жгла легкие, словно наполняя их металлической стружкой. Сознание плыло… Цепляясь за обрывающиеся коврики и шали, я метнулся прочь из фургона. И краем глаза увидел вместо оставшейся в его глубине толстухи — страшное, дымное существо, утратившее пышность форм и смахивающее на грубо скрученный из колючих цепей силуэт человека.

— Теперь вы понимаете? — чужой спокойный голос пробил мутную пелену, застилающую сознание.

— Просто сказать словами не было никакой возможности? — я опустился на землю, не в силах надышаться свежим воздухом.

— Нет, — в голосе Ханны мне послышалось злорадство.

Теперь уже нельзя было не замечать тускло мерцающие кольца цепей, пропущенные через ее руки, ноги, цеплявшиеся крюками за глаза и рот, свитые в плотный клубок в районе сердца. Укутанная в пестрые тряпки женщина походила на ватную куклу на каркасе из жесткой проволоки. Вот только кукла была живая, а каркас проложен по изнанке. А в центре клубка, над сердцем, мерцала печать с клеймом Югов.

А еще нельзя было не замечать ненависти в глазах Ханны. Той самой ненависти раба, принужденного служить владельцу. Вот, что я принял за смутное томление не так давно.